С парикмахерами мне не везет. Только привыкну к мастеру, он или она несчастливо влюбляется или получает медальку, или уезжает в другой город. И снова, как пишут в плохих романах, томительные поиски. Причина моей привязанности к этим людям этой профессии проста - у меня повышенная чувствительность. В смысле - скальпа. При первых же звуках флейты прикосновениях к голове я немедленно теряю волю; это имеет мало общего с эротическим чувством: просто транс, как у курицы в известном фокусе. Знаете, мне совсем не все равно, под чьими руками терять крышу.

Мальчишкой все было просто - я ходил в старую парикмахерскую на углу, туда ходил мальчишкой мой отец. Дежурный парикмахер и две монетки по 20 копеек. Волосы за воротником кололись так, что я каждый раз бежал домой бегом, жизнь была проста и понятна, трансовое состояние в дерматиновом кресле исключали острые пружины и тупые ножницы.

Первым парикмахером с именем была Таня – подружка жены. Отличный мастер: я находил результат удовлетворительным, жена – восхитительным, лучший друг утверждал, что я похож на молодого Геббельса, словом – прическа всех устраивала. После развода я пришел к Тане, как ни в чем не бывало, надеясь, что она разделяет личное и профессиональное. Таня стригла меня молча, не ловить ее укоряющие взгляды было просто – через минуту после начала процедуры я привычно погрузился в транс, и - все равно, что там вокруг. В тот раз я пришел в себя моментально: Таня была не только профессионалом, но верной подругой. С новой прической мое отражение приняло удивительно печальный вид: мне показалось, что я вижу покойника. Диме – известному парикмахеру, победителю всевозможных конкурсов и грозе худеньких мальчиков я позвонил прямо из салона. Водитель такси, глянув в заднее зеркало, проникся похоронным настроением и вез меня со скоростью катафалка, надолго застревая в пробках. Пассажиры соседних машин при виде моей головы начинали шептаться, одна старушка перекрестилась. Встретив меня на пороге, лауреат, гений ножниц и машинки крякнул и предложил побрить голову наголо; к Тане я как-то больше не ходил.

Дольше всех меня стриг милый белокурый мальчик (пусть его зовут здесь Вася). Стриг хорошо и быстро, минус у Васи был всего один: собственные сердечные неудачи обращали его в агрессивно-креативное состояние. Отыгрывался он на мне. Вася был голубым настолько, что гопники на углу начинали оглядываться и потирать кулаки в момент, когда он только выходил из квартиры за два квартала, так что Васин краетив имел две ипостаси. Если Васю били, он приходил в возвышенно отрешенное состояние. Именно пьяному охраннику клуба, выбившему Васе передний зуб, я обязан переливчато зеленым цветом волос. На затылке, так что я узнал об этом через два дня, от ошалевшего алкаша на остановке. Когда же Васю бросали его мальчики, маятник качался в другою сторону: он становился сосредоточен и безрассуден одновременно. С ножницами наперевес Вася бросался на мою голову, как берсеркер, сея безудержное разрушение и выдавая на гора удивительные формы и фасоны. Самое страшное, что и в том и в другом случае, его пальцы оставались достаточно осторожными, чтобы я вырубился в самом начале, и пришел в себя только от звука расстегиваемой липучки на простыне под моим подбородком. Несколько лет назад Вася уехал за нестарым любовником в большой город с самым толерантным в Европе населением, где, по слухам, занял достойное место в дорогом салоне с модным именем. Перед отъездом Вася повторил Танин подвиг: он постриг мою жену (в рамках попыток сближения «давай найдем что-то общее» она водила своих мальчиков в «мои» кафе и пришла к «моему» парикмахеру) так, что она расплакалась прямо в кресле. (Интересно, в чьих волосах находит теперь утешение Вася, кто носит на себе печать его душевных терзаний?)

Последние несколько лет меня стрижет очень обычная девушка. Она привыкла ко мне, и никогда не предлагает экспериментировать: последняя сочиненная Васей (в адекватном состоянии) прическа подверглась минимальным модификациям, и воспроизводится каждый раз с неизменной точностью. Сумма на чай установлена опытным путем и устраивает обоих. Мы даже не разговариваем, кроме «Здравствуйте, погода, как обычно, спасибо, до свидания». Усевшись в кресло, я закрываю глаза, и прибываю в сладком полусне до момента, когда начинает свистеть фен, знаменуя конец процедуры: это удобно и ей и мне – девушка вообще неразговорчива и всегда печальна. Порядок был нарушен всего раз - вчера. Утро выдалось холодное (я всегда первый клиент, мне удобно в 8:00) и морозец из приоткрытого окна привел меня в чувство на минуту раньше, чем обычно. Мастер укладывала волосы. Я приподнял веки в ту секунду, когда несколькими профессиональными движениями она полностью изменила мою привычную прическу. Сквозь сетку ресниц я увидел в зеркале не себя – совершенно другого человека, старше, с иным выражением лица. Несколько секунд мы смотрели на него; она не заметила, что я не сплю: уверен, меня она не видела вообще. Потом девушка вздохнула, двумя движениями вернула мою прическу и мое лицо, и занялась непокорными локонами на висках.

Мне до сих пор неудобно, что я застал ее за этим странным ритуалом. Но знаете что? Я уверен, что она делает это каждый раз, когда я бываю в парикмахерской. Каждый раз эти несколько лет.